Безумие ли?
Я всегда злюсь, когда начинаю влюбляться, и в этом нет ничего удивительного: кому же охота отдавать себя в рабство?
Итак, она уехала, пригласив меня бывать у неё.
Когда я улёгся в постель, мне внезапно всномнились слова Томилиной, сказанные после того, как Валентина Сергеевна бросила в мою шляпу три виноградины.
— Эта женщина — мудрёная загадка. Она прогнала от себя мужа, блестящего и умного, который сходит по ней с ума. Впрочем, где‑то далеко, в её имении, кажется, живёт её постоянная привязанность, к которой она возвращается после каждого своего увлечения.
В её имении — это, стало быть, в «Голодной балке». Однако, кой чёрт тут живёт? Ведь не влюблена же она, в самом деле, в мою тётушку?
В эту ночь я заснул не скоро. На другой же день я был у Валентины Сергеевны. Я бывал у неё целую неделю изо дня в день и по её глазам прекрасно изучал географию «того света». Я по целым часам глядел в них, глядел до тех пор, пока не чувствовал головокружения и озноба. Я потерял сон, аппетит, свободу и покой, всё то, что привык ценить очень дорого.
О, любовь, та любовь, которая зарождается при первой встрече и основывается не на уважении и симпатии, а Бог её знает на чём!
Я очень зол на наших прародителей, обрекших нас своим грехопадением на эту пытку. Ведь эта болезнь — нечто в роде изнурительной лихорадки и бешенства.
Однако, продолжаю. Одним словом, я сходил с ума по Валентине Сергеевне и однажды рыдал у её ног до тех пор, пока она не ответила на моё «люблю» поцелуем. Говоря высоким слогом, я испил чашу любви до дна. Я просиживал у ног этой женщины целыми днями с вечно-жаждущими губами, и говоря всё то, что говорится в подобные минуты и что на языке здравомыслящих носит название глупостей. И всегда я замечал в Валентине Сергеевне одну загадочную странность. Часто в минуты самых пламенных ласк по её губам пробегало выражение не то презрения, не то брезгливости, обдавая меня всего холодом. И уже тогда я предчувствовал близость разрыва.
Да, это была не женщина, а какой-то мудрёный ребус.
Очевидно, её душа всегда витала где‑то далеко, но где — этого я никогда не мог узнать. Я чувствовал только, что я для неё совершенно чужой.
Обстановка, среди которой она жила, тоже была как бы повита какой-то тайной. Её прехорошенький маленький домик в швейцарском стиле своей балконной дверью сообщался с садом, куда глядело также окно её спальни. Это был совершенно запущенный сад с заглохшими дорожками, с кустарником, разросшимся на свободе, с прудом, покрытым ржавчиной и зелёной сеткой болотной ряски. Возле этого пруда, на низком гранитом пьедестале, возвышалась мрачная статуя козлоногого, в рост человеческий, сатира. Его худые, скрещённые на груди руки с выдавшимися ключицами и его искривлённые губы были безукоризненны. Эти губы вечно смеялись нагло, дерзко, в то время, как всё его лицо было как‑то по-божески бесстрастно и неподвижно.
На письменном столе Валентины Сергеевны помещался в красивой раме фотографический снимок с этой статуи, и она говорила мне, что это талантливое произведение принадлежит резцу одного теперь уже умершего дилетанта-скульптора, которому принадлежало ранее и это имение. Она купила его вместе со статуей за восемьдесят тысяч и вполне довольна своей покупкой, так как имение приносит хороший доход.
Впоследствии я узнал, что имение это приносило ей чистейший убыток, так как земля «Голодной балки» заключала в себе столько же жизненных сил, сколько их находится в мумиях египетских фараонов.
Это была не земля, а мумия уже умершей земли. И за этот труп она заплатила восемьдесят тысяч!
Женский каприз, должно быть, не имеет пределов.
Через неделю после того, как Валентина Сергеевна позволила мне запечатлеть на своих губках поцелуй, я получил от неё письмо, заключавшее в себе следующее: «М. Г. Я очень сожалею о том, что произошло между нами. Ради Бога простите меня и не посещайте более. Право же, я искренне раскаиваюсь в своём проступке и прошу у вас тысячу извинений. Если хотите, я становлюсь перед вами на колени. Не посещайте же меня более и не требуйте объяснений».
Далее следовала чётко написанная подпись, а затем год, число, месяц, — всё весьма точно.
Эта коротенькая записочка ударила меня, как обухом. Я стремглав полетел к ней и не был ею принят. Я был у неё пять, семь, десять раз, и каждый раз меня не допускали дальше передней. В эти посещения я не видел даже кончика её ботинка, не слышал шелеста её платья. Она точно умерла для меня.
Между тем, я продолжал безумствовать. Её смех ещё сверлил мои уши, а её, полные загадки глаза сторожили по ночам мою постель как два выходца с того света. Мне было нужно её во что бы то ни стало.
Как‑то утром я силой ворвался в её спальню. Она увидела меня и попятилась к стене, как бы растерявшись. Но тут же она овладела собой и подошла ко мне бледная, как всегда, с безучастными глазами.
В этих глазах я прочитал себе смертный приговор, до того они были невозмутимо-покойны. Она заговорила.
Она убеждала меня не волноваться, не безумствовать и подчиниться её благоразумному решению.
— Я очень, очень прошу вас об этом, — повторяла она с ленивыми движениями, точно уставшая после болезни или оргии.
Её требования были справедливы. Нельзя же насильно лезть к женщине?
Я вышел от неё, кусая губы.
Я принял твёрдое решение не беспокоить её более, и, тем не менее, дома я всё время думал о ней и только о ней, точно мой мозг напитался ею, как губка. Я задавал себе тысячи вопросов.
Не передал ли ей кто обо мне какой-нибудь гнусной сплетни?
Не рассердилась ли она на что? Не позволил ли я себе сказать ей чего‑нибудь липшего, одну из тех обидных колкостей, какую женщины никогда и ни под каким видом простить не могут? Или, действительно, у неё есть любовник?
Любовник в «Голодной балке» — это было даже смешно.
О какой же постоянной её привязанности в таком случае намекала мне Томилина?
В конце концов, я не выдержал и вечером, вопреки данному себе слову, пешком отправился к ней.
Я решился добиться от неё объяснения, подкараулив её в саду, или же, если она не выйдет в сад, пробравшись в её спальню. Было уже темно, когда я, как вор, проник через забор в сад. Месяц высоко стоял над ним и заливал его заглохшие тропинки трепещущим светом. Было тихо, и эти расходившиеся во все стороны от пруда тропинки, залитые светом месяца, казались мне какими-то фантастическими реками, бесшумно вливавшими в пруд свою фосфорическую жидкость. В затянутом тёмною сетью водяных растений пруду тихо плескалась вода. Порой на его тусклой поверхности появлялись блестящие пузыри, мгновенно лопавшиеся. И всё это в трепещущем свете месяца казалось мне полным тайны.
Признаюсь, мне сделалось даже жутко, когда я осторожно пробирался между чахлыми кустами бледно-зелёной жимолости. И тут я увидел мраморную статую сатира. Сначала, впрочем, я увидел его отражение в пруду. Оно, вероятно, слегка покачивалось водою, потому что его грудь и живот дрожали, как бы от смеха. Это производило такой эффект, что я тотчас же оглянулся на самую статую.
Мраморный циник неподвижно стоял вблизи пруда на своём низком пьедестале. Его руки всё также были скрещены на груди сильным движением, а его губы кривились от смеха, полного наглости и презрения. Я смотрел на него, притаившись в кустах жимолости, и ждал. Мне казалось, что вот‑вот его худые с выдавшимися ребрами бока задрожат от хохота, и его сиплый смех пронесётся среди невозмутимой тишины притихшего сада. Но он молчал.
От чахлых кустарников, стоячей воды пруда и от всей худосочной зелени сада веяло чем‑то нездоровым, расслабляющим, погружающим в фантастические грёзы. Видал ли ты картину с изображением двух центавров на мутном фоне сумерек?
Настроение, которое сообщали мне эта больная ночь и этот чахлый сад, было такое, что я нисколько не удивился бы появлению этих двух центавров — мужчины и женщины. Мне кажется, их появление даже гармонировало бы с этим бледным лунным сиянием, с прозрачным паром, подымавшимся от чахлой растительности, с болотными испарениями заросшего пруда.
Я всё стоял и ждал.
И в эту минуту я услышал робкий шорох на балконе. Я увидел Валентину Сергеевну. Она осторожно спускалась в свете месяца по ступеням балкона, придерживаясь рукою за его перила и слегка нагнув вперёд голову, как бы заглядывая в глубь сада. Её лицо было бледно до неузнаваемости и его выражение… — я никогда в жизни не забуду этого выражения.
С первого же взгляда на это лицо я понял, что она идёт на свидание, и вся томится жаждой любви и встречи, и вся боится и трепещет, чтобы кто‑нибудь не остановил её на дороге. Она робко озиралась по сторонам и безмолвно подвигалась в свете месяца среди невозмутимой тишины.
Только платье гармонично шелестело у её ног.
Я стоял, скрытый кустарником жимолости.
Между тем, она подвигалась вперёд к мраморной статуе, белевшей над сонным прудом. Она была уже рядом. Она увидела её, и по её лицу прошла улыбка, а её глаза засветились, как две звезды.
И прежде, чем я успел отдать себе отчёт в том, что происходит, она с жестом, полным любви, ринулась к мраморному богу и, обхватив его козлиные ноги бледными, как мрамор, руками, припала к нему.
Это была удивительная картина. Прекрасная женщина, затянутая во всё чёрное, и мраморное тело безобразного сатира.
Я понял всё. Это козлоногое чудовище было той самой её постоянной привязанностью, к которой она возвращалась после каждого своего увлечения. Этот развенчанный бог, призванный к жизни властью художника, пришёл и отнял её у нас, простых смертных.
Я продолжал смотреть на эту необыкновенную картину. Мне казалось, что он хохотал во всё горло, так что его выдавшиеся на боках рёбра как бы двигались, то приподнимаясь, то опускаясь снова. Мне даже чудился этот смех, наглый и циничный, не признававший ничего святого и достигавший до самого неба.
Я больше был не в силах смотреть на это.
Злоба душила меня. В несколько прыжков я очутился возле неё. Я схватил её за плечи, бросил на землю и высоко поднял свою тяжёлую трость над головою хохотавшего урода.
Его голова со звоном и дребезгом упала к моим ногам. Я с бешенством продолжал свою работу, поднимая и опуская трость. Куски мрамора сыпались дождём и белыми искрами падали на тусклую поверхность сонного пруда и на чёрное платье Валентины Сергеевны.
Она глядела на меня глазами, полными беспредельного ужаса. А я продолжал своё дело. Я разрушал мраморное чудовище, как нечто живое, как нечто, имеющее душу. Да разве этот смех не был его душою?
Вскоре от всей статуи осталось несколько черепков. Валентина Сергеевна увидала это. Она вскрикнула, как над трупом любимого человека, и, закрыв лицо руками, поспешно побежала к себе на балкон, мелькая на ступенях металлическими пряжками своих башмачков. Она убегала от меня, как от убийцы.
Вот и вся эта история, полная тайны.
Через неделю Валентина Сергеевна продала своё имение за бесценок и уехала неизвестно куда.
Где она, кто она, — я не знаю.
Я говорил об этой женщине с медиками; они повторяли: «Это безумие! Это несомненное безумие!»
И в доказательство они приводили латинское название этого рода помешательства, точно латинское название может всё объяснить.
Но, полно, безумие ли это? Разве эта женщина не была права, отдав предпочтение этому богу и отшвыривая нас прочь своею ногой. Что мы такое? Мелкие козявки, ничтожество, не способное ни на могучую страсть, ни на высокое самопожертвование, ни на гигантское злодейство, ни на что, что выше аршина от земли. А этот могучий смех, достигавший до неба, — разве он не мог поразить и фантазию, и мысль, и все чувства женщины и отнять её у нас всю без остатка?
Так вот, видишь ли, и уродство может пробудить любовь; нужно только, чтоб оно превышало наш маленький аршинчик.
Если хочешь, можешь напечатать этот рассказ, изменив фамилии и выправив стиль и орфографию. Я хоть и кандидат прав, но, как тебе известно, нахожусь в непримиримой вражде с буквой «c». Кстати, я зову её «в старости», так как прописью она напоминает эту букву, опирающуюся на трость.

Твой N. N.