05.12.2026 - день памяти Будищева А.Н.
В картофельной яме
Левый рукав окопов длинной ломаной линией протягивался к лесу, обрываясь у полуразрушенной избёнки с выбитыми окнами, за которой в часы затишья собирались офицеры, чтобы поиграть в карты. Кто-то сделал даже на избёнке надпись красным карандашом: «Клуб Энского пехотного полка».
Сейчас за этой избёнкой на соломе сидели капитан Стрельников, поручик Рябин, только что прибывший из Петрограда прапорщик Козно и вольноопределяющийся Томас Рудницкий с георгиевской ленточкой на своей тёплой защитного цвета куртке. Прапорщик Козно жадными глазами новичка оглядывал окрестности: поломанные артиллерийскими снарядами деревья леса, которые стояли, как жалкие калеки-нищие, пустынную и безмолвную усадьбу, брошенную людьми и животными, полосу мутной реки за жёлтой стеной камыша и ветряную мельницу, лишённую крыльев, с чёрной брешью посреди своего остова.
А Томас Рудницкий, с мягкими, выпуклыми и весёлыми глазами, знакомясь с юным прапорщиком, говорил ему о себе:
— Я на год старше вас. Мне двадцатый; я родился в Познани, где сейчас живёт мой брат и сверстник, день в день, так как мы с ним близнецы. На двенадцатом году меня отправили в Варшаву, к дяде, который, за неимением собственных детей, усыновил и воспитывал меня; у него доходная шляпная мастерская, и я с малых лет изучал это дело. А тут вдруг пошёл на войну добровольцем. Дядя поплакал, но отпустил. За дело под Сольдау я получил Георгиевский крест, а за ночную вылазку на той неделе представлен в прапорщики. Я привёл трёх пленных тогда.
— Один? — спросил Козно, оглядывая окрестности ещё несытыми глазами.
— Один, — ответил Томас Рудницкий, щуря весёлые глаза и горделиво косясь на свою георгиевскую ленточку.
— А что у нас сегодня на ужин, господа? — вдруг спросил капитан Стрельников. — Ужели опять шпроты и сухари? Который день мы сидим на одних шпротах! Ах, как хотелось бы поесть чего-нибудь тёплого! Если бы, например, гречневой каши, поджаренной с луком? А? — Стрельников даже облизнулся.
Козно мечтательно думал: «А что, прапорщик может получить золотое оружие?»
— Хотите жареной картошки, капитан? — спросил Томас Рудницкий, улыбаясь.
— А где вы найдёте эту прелесть?
— Вот увидите, найду!
— Где?
Рудницкий кивнул на усадьбу.
— Разве вы не слышали? Около усадьбы есть картофельная яма, и там наши солдаты раздобывали уже превосходный картофель. Хотите, я принесу оттуда малую толику к ужину картофеля?
Поручик Рябин добавил:
— Карто-о-фэль — как говорят наши враги.
— А это опасно? — спросил капитан Рудницкого.
— Нисколечко, — засмеялся тот.
— У вас всё неопасно. Как не опасно, когда всё это поле под обстрелом из немецких окопов? — нахмурив брови, капитан добавил: — Слушайте, Рудницкий! Я самым наистрожайшим образом отныне запрещаю вам путешествия к картофельным ямам!
Выкурив ещё папиросу, капитан ушёл в окопы. И как только он скрылся из вида, Рудницкий сказал:
— А я всё-таки сейчас спутешествую за картошкой. До смерти хочется угостить капитана.
Зевая, поручик Рябин спросил:
— А это, в самом деле, неопасно?
— Да нисколечко же! — воскликнул Рудницкий. — Я же пойду не напрямки, а в обход, через лес, а потом за кустиками проползу сажен сто. Вот и всё! И у нас будет на жаркое картофель.
— Ка-а-рто-о-фэль, как говорят наши многоуважаемые враги, — опять протянул поручик Рябин. Прапорщик Козно воскликнул:
— Ужас как люблю картофель в сметане. В особенности с малосольным огурчиком!
А Рудницкий тотчас же встал, потуже подтянул на куртке кушак, освидетельствовал в своих карманах маленький кинжальчик в чёрных кожаных ножнах, браунинг и электрический фонарик, поправил на голове серую папаху и с весёлой улыбкой выговорил:
— Дай нам, Боже, что гоже, а что не гоже, того не дай, Боже!
И пошёл в поход за картошкой.
Рудницкий был очень смелый юноша, но всё-таки его обдало холодком, как только он миновал лесок. Отсюда так ясно обозначились ломаные линии немецких окопов.
— Подстрелить, пожалуй, как воробья, — мелькнуло в его голове, щекоча икры ног ознобцем.
Он прошёл несколько десятков шагов, весь согнувшись. А потом совсем припал к земле и пополз. И чем ближе приближался он к цели своего путешествия, — к серо-жёлтому омёту старой слежавшейся соломы, в двух шагах от которого находилась та заманчивая картофельная яма, тем меньше становился его озноб и ровнее билось его сердце. За три месяца войны Томас Рудницкий научил себя привыкать к опасности и овладевать собой при всякой случайности. С удовольствием, пожалуй, даже ощущая теперь своё молодое и ловкое тело, он всё полз и полз вперёд, хладнокровно прислушиваясь к холодному пощёлкиванию отдалённой перестрелки. Словно сливался он с ясными ещё сумерками, с почвой и небом, с узкой пламенно-красной полосой зари, с воздухом и кустарником, мимо которого он полз, каждой мышцей ощущая сладость слияния этого, радостно и удивительно выпукло воспринимая каждое мгновение, как молодой и здоровый волчонок, подкрадывающийся к овчарне. Кустики полыни, торчавшие у ямы, были уже почти рядом, и он радостно вдыхал их горьковатый запах, похожий на запах меди, точно делавший осадок в его полости рта и создававший вместе с запахом и нежное вкусовое ощущение.
Чёрная дыра картофельной ямы была уже рядом с ним. Он осторожно будто ощупал её глазами, настороженно прислушиваясь и чётко воспринимая малейший шорох ветерка в полыни, запах гниющей соломы омёта и мучнистый запах картофеля, тянувший снизу. В последний раз Томас Рудницкий осторожно огляделся. Ни души не видно было кругом. Только две серые вороны сидели на омёте, да далеко-далёко где-то монотонно пощёлкивала ружейная перестрелка, взрывались один за другим серые клубки выстрелов, точно серые проворные зверьки выбегали стаями, выбрасываемые сумеречными далями. Рудницкий припал к чёрной дыре всем ртом, поглощая мучнистые запахи, и спрыгнул в яму, полную почти непроницаемого мрака.
И сразу же он уловил там слухом и всей своей кожей неопределённый, но ясно враждебный звук. Он припал к полу, выстланному шевелившимся под ногами слоем картофеля, и опять напряжённо прислушался. И снова уловил тот же самый враждебный звук. Для него стало ясно: в картофельной яме был и ещё один человек, ибо ухо ясно улавливало шорох картофеля под ногами этого другого. И что это был за человек...
— Свой или враг? — подумал Рудницкий, ощущая то неприятное оцепенение в теле, какое часто сопровождает мгновение жуткой опасности.
Он снова стал напряжённо прислушиваться, пытаясь глазами пронизать чёрный мрак. Но глаза его решительно ничего не видели, точно он стоял посреди колодца, наполненного чернилами. И его ухо не улавливало уже ни малейшего шороха, ибо, очевидно, тот, другой, подозревая такую же смертельную для себя опасность, окоченел на месте, не двигаясь, боясь дышать, не шевеля пальцем. Безмолвие околдовало чёрную тьму, наполняя голову шумом, мешавшим слушать. Не выдержав молчания, Рудницкий хотел крикнуть:
— Кто там?
И тут же вдруг он сообразил, что он находится по сравнению с врагом своим гораздо в худшем условии, ибо его враг совершенно невидим для него, а он, Рудницкий, стоит ближе к отверстию ямы и, следовательно, хотя чуть-чуть намечается среди сумеречных потёмок. Предусмотрительно он хотел было отпрыгнуть в сторону, но в это же мгновение в чёрной тьме хлопнул выстрел, и Рудницкий почувствовал тотчас же в своём плече боль, как от ожога. Он вскрикнул от боли, прыгнул далеко в сторону, выстрелил по догадке в тот угол, откуда раздался выстрел, и припал к земле. Левому плечу было тепло, и чувствовалась медленно ползущая кровь, подкрадывавшаяся к локтю. Он выстрелил и ещё раз, и его выстрел почти встретился с выстрелом врага. Рудницкий совсем припал к картофелю и пополз, стараясь сделать свои движения совсем неслышными, чтобы переменить своё местоположение и тем обмануть врага. Но тут же он услышал вкрадчивый шорох картофеля не более, как в двух саженях от себя и понял, что и его враг предпринимает то же самое, как будто огибая его, намереваясь, может быть, броситься на него сзади. Рудницкий припал к картофелю и замер, как труп. Потом беззвучно, распластанный, стал поворачиваться вокруг своей оси, чтобы перехватить намерение своего врага и самому напасть на него с тыла. Передвигаясь, он соображал. Яма была не длиннее девяти аршин и не шире шести. Что если ему, чтобы избежать обхода, ползти вдоль самой стены, всегда ощущая её правым боком? Где эта стена? Он тихохонько протянул руку и нащупал одну пустоту, двинул руку в другую сторону и стукнулся о стену. Притих и прислушался. Но враг его точно умер. Ни малейший шорох не выдавал его присутствия. Где он? Что с ним?
Томас Рудницкий подтянулся на локтях к стенке и распластался вдоль неё. Эта стена направо от входной дыры или налево? А где эта входная дыра? Ничего сейчас не разобрать среди густой чернильной слизи. Может быть, сейчас лучше всего лежать вдоль этой стенки и никуда не двигаться? Тот, может быть, уйдёт вон из ямы? А каким образом он узнает об этом уходе?
Вдруг пронизала острая мысль: «А вдруг тот, другой, тоже русский?» Но нет, не может быть этого! Зачем же он тогда стрелял в Рудницкого, когда тот был под тусклым светом выходного отверстия? Трудно принять русскую серую папаху за немецкую каску. И, значит, тот увидел эту серую, страшную для него папаху. Рудницкий вдруг чуть не вскрикнул. Ему показалось, что он уловил кожей своего лица чьё-то дыханье. Весь погружаясь точно в туман, Рудницкий достал из кармана кинжалик, обнажил его и, придерживая его в правой, левой стал шарить осторожно и неслышно прямо перед собою. И эта рука вдруг ощутила под собой гладкую и холодную поверхность немецкой каски, Рудницкий одним стальным комком прыгнул вперёд, тыча кинжалом во что-то тёплое и рыхлое, страшно догадываясь, что это — человеческое тело, и подхватываемый точно ураганом. Но в то же мгновение его ухватили за локоть и за губу, потом за горло. В красном тумане тотчас же оглушительно хлопнуло, обжигая его живот и сразу же наполняя его мучительной резью. Валясь и видя глазами красные мигающие молнии, Рудницкий трижды пихнул кинжалом, ощущая живую упругость падавшего вместе с ним. Они сплелись и дважды падали, кувыркаясь по картофелю, припадая лицами друг к другу. И опять грохнуло, и опять ткнулся, прокалывая тёплую упругость, кинжал. Потом всё занавесилось на одно мгновение, и багряные колёса с шумом засвистели перед глазами изнемогающего от тропического, влажного, расслабляющего зноя Рудницкого.
— Матка Бозка, — простонал он, шатаясь мыслью, видя кругом одни багровые цветы. И тот, другой, что был под ним, в тон жалобно и тоненько промычал:
— Иезусь! О-о!
И словно захлебнулся.
А в мозгу Рудницкого на мгновение точно что широко распахнулось. Долго и тяжко он собирал разрозненные мысли, как рассыпавшиеся бусы: красные, синие, зелёные. Потом срывающейся рукой достал из кармана фонарик и надавил кнопку, освещая того, кто был под ним. И неистово закричал изо всех своих последних сил страшным, хрипящим криком.
И тьма откликнулась ему таким же криком, полным ужаса, отчаяния и тоски.
А потом они оба поплыли между красных, синих и золотых берегов, от которых веяло жаром. Затем эти берега стали серыми, однотонными, расплывчатыми и холодными. И за ними уже всё погасло. Осталась одна тоненькая светящаяся точка, жалобно плачущая, вечная. И они лежали, изнемогая, теряя жизнь.
А прапорщик Козно всё поджидал Томаса Рудницкого и глядел на часы.
Перед самым сном он спросил поручика Рябина:
— А где же Рудницкий?
— Тю-тю Рудницкий! — воскликнул тот. — Вот тебе и ка-а-рто-о-фэль, как говорят наши враги!
Через два дня немцы были выбиты из ближайших окопов, и капитан Стрельников снарядил целую экспедицию на поиски Томаса Рудницкого. И когда десять солдат вынесли из картофельной ямы два трупа и положили их рядышком на ярком солнышке, капитан Стрельников подумал, что он сходит с ума.
Перед ним лежали два Томаса Рудницких, но только один из них был одет в русскую форму, а другой — в немецкую. И капитан в ужасе пятился от обоих.
— Они же были близнецы, чего же тут удивляться? — сказал прапорщик Козно капитану, в то время как и его подбородок судорожно прыгал.