Один на один
I
Пламень-Небрежнев охотился по тетеревам. В лесу уже темнело и стрелять было возможно только в просеках. К тому же, с час назад заморосил частый и назойливый дождь. Его мелкие, как булавочные головки, капли заползали за воротник охотничьей куртки и неприятно щекотали шею, как холодные пальцы.
Небрежнев окликнул собаку и остановился. Его простоватое, но выхоленное лицо с выпуклыми серыми глазами выразило недоумение:
— Не идти ли домой?
Он ещё раз свистнул собаку и просекой направился к дороге, тяжело ступая тою походкой, какой ходят обыкновенно сильные, крупные и сутулые люди. У самой дороги, бурою лентой извивавшейся между двух стен леса, он остановился. И тогда он увидел в нескольких десятках саженей от себя человека, по всей видимости, бродячего шарманщика. Шарманщик сидел на пеньке у самой же дороги, облокотившись локтем на свою шарманку, и будто глубоко задумался о чём‑то.
Шарманщик в деревенском захолустье — большая редкость, и Пламень-Небрежнев подумал: «Эк его куда занесло!»
Он опять окинул его любопытным и соболезнующим взглядом. А тот сидел всё в той же позе, видимо, совсем не замечая своего невольного соглядатая и бережно поглаживая рукой свои большие и пушистые усы. Небрежнев хотел было двинуться к нему, но в эту минуту он услышал за собою в лесу тот характерный всплеск, присущий полёту тетерева. И он быстро повернул туда. Убедившись вскоре, что тетерев оказался самой настоящей вороной, он снова пошёл к дороге, на только что покинутое им место. И здесь он снова увидел фигуру того же шарманщика. Тот сидел всё в том же положении, но Пламень-Небрежнев едва не раскрыл рот от глубочайшего изумления. Он даже прошептал:
— Ба-ба-ба!
Дело в том, что на губах шарманщика его великолепных усов уже более не было. Совсем-таки не было. Его губы были так же гладки, как и лоб.
— Чудеса! — прошептал Небрежнев и даже пожал плечом. И тут он увидел, что тот шарманщик вынул из кармана какую-то кожаную вещицу и что‑то завёрнутое в бумагу. Небрежнев всё глядел на него, не моргая, будто застыв в своих наблюдениях.
Между тем, та кожаная вещица оказалась маленьким дорожным зеркальцем. А завёрнутое в бумагу — теми самыми усами, которые красовались пять минуть назад под носом у шарманщика. Видимо, тот желал вновь пристроить усы на подобающее им место. А Небрежнев, полный смутных подозрений, с сердитой насмешливостью подумал:
— Первый раз в жизни вижу шарманщика с блуждающими усами!
Он быстро повернулся спиной к этому необычайному шарманщику и умышленно громко кашлянул. И тотчас же опять неторопливо обернулся к нему лицом, как бы желая подтвердить тому, что он совсем даже не видел происшествие с его усами. После этого он также неторопливо пошёл к нему. Тот успел уже спрятать в карман и свои усы, и зеркальце, и он с самым хладнокровным видом поглядывал на приближавшегося к нему охотника, сдвинув на самый затылок старенькую коричневую шляпу. Пламень-Небрежнев, наконец, подошёл к нему и безмолвно опустился с ним рядом на траву, окидывая его боковым взглядом, впрочем, стараясь не придавать этому своему взору особого любопытства. Однако, этим, как бы мимолётным взглядом, он оглядел его всего. Шарманщик был, как шарманщик, если бы не те блуждающие усы, ни одна чёрточка в его фигуре не могла бы возбудить и тени подозрения. Это был типичный шарманщик, характерный шарманщик, и, пожалуй, для полноты этого образа ему недоставало только именно тех усов, которые лежали у него сейчас в кармане. Его костюм был выдержан до мелочи. Скользнув по нему взглядом, Пламень-Небрежнев подумал: «Ловко скопировано. Художественно воспроизведено. Комар носа не подточит».
На шарманщике был надет коричневый потёртый пиджак, двубортный, из толстого драпа, длинный и такой широкий, что под него можно было бы надеть и ещё хоть пять одежд, если бы того потребовала внезапная стужа. И тёмно-зелёные брюки, лоснившиеся по швам, такие же толстые и широкие. На его ногах были обуты ботинки, старые и порыжелые, но отнюдь, однако, не потрёпанные, и по той простой причине, что потрепать их прямо-таки не представлялось никакой возможности, — до того они были толстокожи и громоздки. Такую обувь Небрежневу доводилось видеть лишь в Швейцарии. К довершению всего, шея молодого шарманщика была повязана с некоторою кокетливостью пёстреньким вязаным шарфиком, заколотым булавкой с красным стёклышком, отшлифованным под рубин, впрочем, столь неискусно, что подделка сразу же являлась очевидной.
Небрежнев ещё раз оглядел шарманщика. Шарманщик был молод, не старше двадцати пяти лет. Лицо у него было бледное и утомлённое, но его глаза глядели смело и твёрдо.
Небрежнев внезапно встал с земли и, уже бесцеремонно оглядывая шарманщика, хотел было выговорить:
— Хм, а ловко вы всю эту бутафорию воспроизвели.
Но воздержался, вдруг смутившись. Лицо этого шарманщика, который тоже теперь глядел на него уже во все глаза, показалось ему знакомым. Где он мог видеть его, однако? Когда судьба сводила их вместе? При каких обстоятельствах? Под падавшей изморосью, оседавшей на платье и лицо шарманщика, как мелкие капли пота, он стоял перед ним вдруг странно взволнованный смутным предчувствием, жгучим подозрением и ещё каким-то чувством, похожим в одно и то же время и на страх, и на злорадство.
— Ба-ба-ба! — проговорил он вслух, чуть пятясь, силясь разорвать в своём сознании тот туман, который мешал ему припомнить то самое главное, на чём сосредоточивалось сейчас его внимание. В свою очередь и шарманщик, тоже приподнявшись с пня, смотрел на него, будто слегка смущённый новыми, нахлынувшими на него чувствами, поколебавшими обычную смелость и твёрдость его взора.
Пламень-Небрежнев выговорил:
— Первый раз в жизни вижу шарманщика с блуждающими усами.
Он было сердито рассмеялся, но тотчас же оборвал свой смех.
Теперь ему всё было ясно. Этого шарманщика он видел прошлой осенью, но тогда он не был шарманщиком. И, конечно, его внешность за это время несколько изменилась. Теперь у него гладко, до глянца, выбритые губы и плохо подбритый подбородок. А тогда у него были маленькие усы и небольшая борода. Да и костюм его в то время был совсем не тот. Тогда на нём был коротенький свежей дубки полушубчик и высокие смазные сапоги . Всем своим видом он напоминал тогда, пожалуй, щеголеватого рабочего или солдатика, только что выслужившего свой срок и возвращавшегося на родину. Пожалуй, и его лицо за этот промежуток несколько осунулось. Но выражение его карих глаз осталось всё тем же: упорным и твёрдым. Эти глаза как бы говорили:
— Сломать меня, конечно, возможно, но погнуть — никогда.
Решительность, упорная и холодная, идущая от рассудка и всецело подчиняющая себе сердце — вот что было самое характерное в этом лице. И эта типическая чёрточка осталась всё тою же. Она‑то и бросилась тогда в глаза Небрежнева с особенной резкостью в момент их первой встречи. А встреча эта произошла вот при каких обстоятельствах.
Осенью прошлого года в усадьбе Пламень-Небрежного шумела толпа крестьян. С амбаров сбивались тяжёлые замки, и зерно из сусеков в бестолковой суматохе пересыпалось в телеги. Железные меры с лязгом сшибались с мерами, и колёса цепляли за колёса в шуме, гомоне и железном скрежете, противно проносившемся, как лязг челюстей огромного и жадного чудовища, — как это казалось, по крайней мере, самому Небрежневу. А его молотильный сарай пылал в это время, как исполинский костёр, разложенный среди пустынного поля, бросая кровавые отблески на лица толпившихся, на железные шины колёс и на окна усадебных строений, будто с испугом смотревших на диковинные для них картины. Сам Пламень-Небрежнев тоже смотрел на эту грозную картину из окна своего кабинета, где испуганно жалась в ту минуту вся его семья. Жена зябла, поминутно вздрагивала и куталась в плед. Девятилетний сын Миша с вопросительным испугом, не моргая, глядел на отца. И только крошечная Лидочка, выговаривавшая вместо «р»—«л», а вместо «л»—«р», беззаботно тараторила, обращаясь то к отцу, то к матери, и весело разглядывая толпившиеся на их дворе подводы.
— Мне борше всего нлавится калакавая рошадь, а тебе какая ручше? А? Есри бы рировая? Да?
И она теребила рукава отца. — Тебе ручше рировая есриб? Скази поплавде?
А он в это время сердито думал, поглядывая в окно.
«Вот она, живая картина из оперы. Из оперы: «Тише едешь, до погрома доедешь. Да».
В эту‑то минуту он и увидел бледное лицо того, в дублёном полушубчике. Будто бы предводительствуя тою толпой, он, слегка выделившись из всей этой грозной тучи, холодно кричал кому-то:
— Делать так делать до конца. Все вровень! Семь бед — один ответ!
И, сопутствуемый дюжиною крестьян, он двинулся к дому, весь освещённый красным заревом пожарища, и первый взялся за ручку двери. Те, сопутствующие ему, как бы замялись перед этим решительным шагом, но он полуобернулся к ним.
— Один за всех и все за одного! Помните! — И сердито рванул к себе дверь.
Вот тогда впервые в глаза Небрежнева и бросилась та его характерная чёрточка. Сломаюсь, но не погнусь. Пламень-Небрежнев припомнил сейчас всё это в одну минуту с яркостью и отчётливостью. Кровь будто поднялась от его сердца к голове, тяжело толкнувшись в виски. Быстро он схватил шарманщика за руку, повыше локтя, сильно сжимая эту руку.
— Ты, — сказал он с лёгкой хрипотцой в голосе, — ты был у меня в доме прошлой осенью! А? Помнишь? Вас тогда было много, а я один! Помнишь? А теперь мы один на один. Ну?
Один инстинкт будто овладел им всецело, заглушая в нём всё: и доводы ума, и отклики сердца. И это делало его сейчас таким сильным. Будто сердито радуясь этой своей силе, он повторил:
— Вас было много, а я один! Ну, помнишь же? А что, если бы нам да сейчас? Вот как тогда? Лицом к лицу?
Шарманщик глядел в его глаза жёстко и твёрдо, впрочем, слегка побледнев. А затем тут же всё лицо его изменилось, приняв почти ласковое выражение. Была ли вызвана эта перемена работой его недремлющей воли, или же она произошла случайно, но его губы улыбнулись совсем добродушной улыбкой. Мягким и вкрадчивым голосом он заговорил:
— Вероятно, благородный господин принимает меня за кого‑то другого? О, в жизни бродячего артиста бывают и не такие истории! Я не обижаюсь на вас, благородный господин! Что делать? Наша профессия — наш крест! Купцы в Таганроге заставляли меня играть, стоя по колено в луже. «Ихрай, чтобы в грязе!» — передразнил он с усмешкой. — И я играл и не обижался, и даже звал их милостивыми благодетелями. Что же! Они платили мне вдвое.
Он опять улыбнулся с добродушием.
— Ах, деньги любят лесть, а желудок — есть! — воскликнуть он с живостью.
— Кто бы вы ни были, — перебил его Небрежнев, — но я поступлю с вами вот как...
Он замолчал, как бы взвешивая и оценивая свою мысль. Недавнее чувство, то, которое делало его таким сильным, уже упало в нём. Как человек с рыхлой душой, он не мог отдаваться до конца одному какому-либо чувству, и вот поэтому-то он и замешкался сейчас над своей мыслью, чувствуя некоторую свою беспомощность. Впрочем, через минуту, с холодной рассудительностью, он добавил:
— Поступлю с вами вот как. Приведу вас под собственным своим конвоем к себе в усадьбу. А затем отправлю к становому для выяснения вашей личности.
С губ шарманщика вдруг сорвалось:
— С добавлением от себя? Вот таким: «Сего, дескать, многоуважаемого видели у себя в усадьбе осенью прошлого года, в минуту, когда... и т. д.». Так?
Его глаза опять блеснули твёрдо и смело.
— Да, — отвечал Пламень-Небрежнев с решительностью.
И позвал собаку:
— Каро!
Взгляд того неизвестного будто разбудил и в нём решительность и твёрдость. Чёрный сеттер подбежал, между тем, к их ногам. Понюхал колени хозяина и помахал ему хвостом. Затем он обнюхал каблуки и того незнакомца и взглянул в самые глаза своего хозяина, будто спросил:
— Я думаю, можно поздороваться и с ним?
Но, не дождавшись ответа, ласково вильнул хвостом и незнакомцу, сказав этим самым ему:
— Вы мне тоже очень и очень нравитесь.
Как собака охотничья, а, следовательно, и наблюдательная, Каро, конечно, сразу же подметил враждебность их взглядов. Но, видимо, он не придавал этому особого значения. Может быть, в своём собачьем уме он решил, что, собственно, все люди пахнут совершенно одинаково, если не обращать внимания на некоторые чисто случайные запахи.
Каро побежал к опушке, с сосредоточенным видом обнюхивая пеньки. И кто его знает, быть может, в эту минуту он думал: «Вот от скотницы Агафьи, когда она возвращается из коровника, всегда пахнет коровою, но я же хорошо понимаю, что это запах коровы, а не Агафьи».
А те двое стояли в эту минуту друг против друга, обмениваясь взорами, полными непримиримой вражды.
— Слушайте, в таком случае, идёмте! — наконец проговорил шарманщик резко и тоном приказания, перекидывая за спину свою шарманку.
— Идёмте, идёмте, — с злорадной твёрдостью выговорил и Небрежнев.
Они двинулись в путь все втроём. Они два рядом, Каро впереди.
В узком ущелье, между двух стен леса, уже темнело. Падала изморось. И под этим шорохом дерево переговаривалось с деревом, и лист с листом.
Но этот меланхолической шорох говорил Небрежневу одно, тому незнакомцу — другое, а Каро — третье. И все они шли одною и тою же дорогою, и каждый из них про себя думал: «Прав — я!»
Когда дорога круто повернула направо, мрак сгустился, а дождь полил сильнее. Мелкая изморось превратилась в самый настоящий дождь, упорный и тоже, вероятно, глубоко убеждённый в правоте своих поступков. Между тем, дорога, вместо того, чтобы завернуть налево, опять круто повернула направо. Небрежнев остановился.
«Вот так штука», — подумал он хмуро.
Он поглядел налево, потом направо и сказал:
— Нам надо вернуться немножко назад.
В глазах своего невольного спутника, как ему показалось, вдруг мелькнуло выражение сердитого торжества.
«Чему это он ­то радуется?» — подумал он с раздражением и повернул назад, приглашая за собою и того.
Но когда они подошли к первому повороту, он тотчас убедился, что и там никакой боковой дорожки не оказалось.
— Вот так штука, — проговорил он вслух.
Пробуя скрыть на своём лице выражение возникавшего в нём беспокойства, чтобы не давать пищи для злорадства того, в коричневом пиджаке, он опять сказал почти весёлым голосом:
— Однако, со мной произошла вот какая оказия: я заплутался. Чёрт знает, где мы находимся. Эта дорога совсем не та, за которую я её принимал.
Он заглянул в глаза своего спутника. Укрываясь от дождя, тот поднимал воротник своего пиджака и завёртывал вниз поля шляпы с самым беззаботным видом.
— Может быть, вы поможете мне выбраться отсюда? — спросил Небрежнев его, пробуя придать своему голосу как можно больше весёлости. — Вы из какого села шли и куда?
Он замолчал, поджидая ответа. Но тот только пренебрежительно двинул плечом.
— Разговаривать с вами я не имею ни малейшего желания, — с резкостью уронил тот. — Идите, куда хотите, и делайте, что вам угодно. Для вас я нем, как рыба, — добавил он затем с холодной презрительностью.
А Небрежневу опять показалось, что в глазах того ярко вспыхнуло на минуту выражение самого необузданного злорадства.
— Да вы не думайте, что думаете! — вскрикнул Пламень­Небрежнев гневно. — Уйти от меня вам всё равно не удастся. Повремените торжествовать! Мы будем ночевать вот под тем дубом на поляне, но предварительно я свяжу вам руки и ноги, чтобы вы не могли уйти, если я случайно засну. Слышали?
— Так точно, ваше всемогущество, — пробормотал шарманщик насмешливо.
— Идём к дубу! — гневно уронил Небрежнев.
Дождь зашумел вокруг яростнее, и ему послышалось в его шуме:
— А я захочу, и сделаю всё по‑своему. Вот прошпарю вас всех до костей, и тебя, и его, и собаку. Застужу вас ознобом и столкну всех трёх в одну могилу.
Вершины леса внезапно вспыхнули, расторгая мрак.
Вверху, словно парус огромного корабля, мелькнула в тумане молния. Громовой рёв будто разорвал всё небо от заката до восхода:
— Сокрушу всё и вся! — загрохотал этот голос, словно исходивший из железного горла.
Весь лес, склоняясь под ветром, беспокойно зашептал:
— И сокрушишь! И сокрушишь!
— Так, так, так! — зашлёпали дождевые капли.
Небрежневу стало холодно. Совсем уж злобно он крикнул:
— Идём же! Ну!
Шарманщик сперва посмотрел на него с недоумением. А потом приподнял с головы шляпу, прижал её к сердцу и, весь любезно склоняясь, пропел под гулкий шум дождя совсем оперным речитативом:
— На эту ночь — покорный ваш слуга! Покорный ваш слуга! — повторил он витиеватой руладой.
Они пошли к дубу.
II
Через час Пламень-Небрежнев и тот неизвестный сидели под дубом, вздымавшимся среди поляны как огромный шатёр. Привалившись спинами к стволу дуба и вытянув ноги, они глядели прямо перед собою, очевидно, занятые каждый своею думой. Ноги и руки того неизвестного были крепко связаны: руки — зелёным шёлковым шнуром, стягивавшим раньше охотничьи шаровары Небрежнева, а ноги — ружейным погоном, отстёгнутым ради этой цели с его ружья.
Дождь всё ещё падал, но огромная шатрообразная вершина дуба благодушно защищала от его холодных ударов и двух врагов, и собаку с совершенно одинаковым гостеприимством. Небрежнев вдруг шевельнулся; неприятная мысль, вызванная громом, молнией, падавшим дождём и ещё чем‑то, что всегда жило в нём, снова тоскливо шевельнулась в его сознании. Бывают мысли и чувства, которые обрушиваются на голову человека подобно молнии. И главная их способность заключается в том, что, найдя в сердце человеческом хотя бы одну искру нужного для них материала, они тотчас же раздувают эту искру в целый пожар. Небрежнев тотчас же сообразил, что всколыхнувшаяся в его сознании мысль, беспокойная и неотвязная, принадлежала как раз к разряду вот именно таких мыслей. И чтоб убить её в самом зародыше, он сказал, обращаясь к своему соседу:
— Вы исполняли ваш долг. А я, арестовав вас, исполнил мой, как его понимаю. Не так ли?
— Да, — согласился тот сухо и отрывисто.
Небрежнев внимательно заглянул в его лицо. Собственно говоря, он надеялся снова увидеть тот взор, упрямый и жёсткий, всегда вызывавший в нём раздражение и злобный протест; он как бы сознавал, что это раздражение было сейчас так нужно для него, вот именно ради борьбы с той всколыхнувшейся в нём мыслью. Но сверх ожидания, в этом отуманившемся взоре он сейчас прочёл:
— Итак, я сломлен! Уже!
Сердце Небрежнева упало. Его голова слегка ушла в плечи. А та мысль, как властная молния, опять широко вспыхнула в нём. Он тоскливо подумал:
«Если я этим моим поступком исполняю долг мой, то почему мне внезапно стало противно, когда я связывал руки и ноги того человека? Ведь исполнение долга должно вызывать радость, а отнюдь не чувство отвращения».
Он шевельнул плечами, сутулясь и беспокойно вглядываясь во мрак. Широкие молнии порою вспыхивали там вверху, точно окутанная мраком окрестность на минуту широко раскрывала свой недоумевающий глаз. Сосед, не шевелясь, сидел рядом, связанный по рукам и ногам, будто окаменев в своей думе. Каро тихо посапливал. Дождь монотонно гудел.
«Всякое насилие противно. Вот почему со мной произошёл этот нечаянный казус, — вдруг решил Небрежнев. — Когда я связывал руки и ноги того человека, я совершил акт насилия, и внутренний голос сказал мне то, что надо было сказать: “Противно”. Вот и всё».
«А мой долг?» — задал он себе вопрос. Блуждая от одной мысли к другой, он проговорил вслух, полуобёртываясь к своему соседу:
— Всякое насилие противно — вот в чём весь вопрос. — Вдруг придвигаясь к нему, он добавил: — Скажите, что вы чувствовали тогда, прошлой осенью, когда были у меня? Скажите по совести!
Он притих, весь взволновавшись. Но тот сидел молча, не шевелясь, вырисовываясь во мраке как каменное изваяние.
— По совести! — прошептал Небрежнев просительно.
Этот просительный шелест будто разбудил того. Он сделал чуть заметное движение, и Небрежнев услышал:
— Я смотрел тогда через голову происходившего и видел лишь лицо будущего!..
— Ага-с! — громко воскликнул Небрежнев в злобной тоске. — Через голову-с!
Он опять притих, и опять та же носившая его волна выбросила его от внезапной злобы в тоскливое томление. Тяжело привалившись к стволу дуба, он было решил: «Попробую уснуть и ничего не думать!»
Он поудобнее вытянул ноги, как бы устраиваясь на ночлег, и стал глядеть в тёмную стену леса.
— Собственно говоря, — услышал он в то же время резкий и сухой голос своего соседа, — я решительно ни в чём не раскаиваюсь. Слышите? И я по‑прежнему в достаточной степени презираю вас, в чём со всем чистосердечием и расписуюсь.
— Да и я тоже решительно ни в чём не раскаиваюсь! — запальчиво вскрикнул Небрежнев. — И я с вящею охотой исполняю долг мой, как человека и гражданина, что и подтверждаю сим нотариальным актом!
«Человека, как кажется, я сюда напрасно ввернул, — через минуту думал он, — надо было прямо сказать: “Долг мой как гражданина”. А о человеке умолчать».
— Вам всё‑таки ловко ли... спать-то будет? — внезапно спросил он мягким тоном и запнувшись.
Тот безмолвствовал. Небрежнев вздохнул. «А всё‑таки долг гражданина бывает препротивный! — тоскливо шевельнулось в нём. — Например, связывать ноги человека ружейным погоном — совсем не занимательная история».
— Oxo-xo, — вдохнул он всею грудью и стал смотреть на небо. Но там было безнадёжно хмуро и грустно. «Что выше и важнее: долг человека или долг гражданина?» — подумал Небрежнев.
— Чёрт его знает, что выше! — недовольно пробурчал он тотчас же. — И мне совсем ни к чему даже и думать-то об этом.
— Оба выше! — проворчал он себе под нос со злобой, будто оспаривая кого‑то. Он подумал: «И потом, что я сделал, то уже сделал. Поправить этого всё равно нельзя».
— Разве? — будто спросил его насмешливый голос.
«Разве? — передразнил он его мысленно с тоскливой гримасой. — Сказано: нельзя, — стало быть, нельзя! Долг! Понял? Долг!» — вразумлял он кого‑то, сутулясь.
Вверху слабо вспыхнуло. По облакам будто кто пробежал быстро-быстро, в светлой мантии, трепавшейся под ветром. И тотчас же в красивых бархатных тонах загрохотал гром. А ему послышалось в этом певучем гуле:
— Я — долг. И не будет тебе долга иного, разве меня!
— Слышишь? Слышишь? — беспокойно и набожно зашептали деревья.
Небрежнев кашлянул, вытянул ноги и застыл. С яркостью вспыхнувшей молнии ему вдруг вспомнились картины живой фотографии, виденные им года два назад в городе. Эти картины иллюстрировали собой жизнь французских каторжан, и сцены, одна другой возмутительнее, проходили тогда перед изумлёнными глазами Пламень-Небрежнева, мучая и терзая его словно каким-то бредом. Вот им бреют головы. Вот заковывают в цепи. Вот, привязав к скамье верёвками, наказывают палками. Вогнутые спины точно совсем желают войти внутрь, чтобы избежать этих ужасных ударов, так злобно врезывающихся в утомлённое от каторжной работы тело. Эти худые спины с выдавшимися позвонками судорожно корчатся. А на лицах испытуемых ярко и чётко написано выражение одного беспредельного ужаса. Пламень-Небрежнев хорошо помнит, что во время этой сцены он тихонько полез за носовым платком. Его глаза были тогда мокры, а сердце судорожно билось в смертельной тоске.
«Какой позор, какой позор! — думал он в ту минуту, тихонько сморкаясь и осторожно отирал глаза. — Ужели все эти пытки и издевательства выдуманы человеком? Тем самым человеком, который запряг электричество, прикинул на весы планетную систему и создал необъятного величия образ Богочеловека?»
Пламень-Небрежнев хорошо помнит и тот скандал, совсем несуразный скандал, который тогда произошёл с ним.
А скандал этот выразился вот в чём.
Небрежнев внезапно встал тогда посреди тёмного зала, где на светлом полотне проходили одна за другою все эти похожие на безобразный бред сцены, и громко крикнул:
— Кого терзаете вы и над кем издеваетесь? Над братьями Ньютона, Галилея? Апостола Павла? Коперника, Архимеда, Байрона, Льва Толстого?
Из его горла сердито вырвалось тогда:
— О, чтобы вас всех!
И, резко хлопнув за своею спиною дверью, он покинул зал. Кстати сказать, тогда же ему бросилось в глаза и ещё вот какое обстоятельство. Весь зал встретил эту неожиданную и скандальную выходку с таким выражением, точно настроение всего зала совершенно гармонировало с настроением скандалиста, который и явился, таким образом, по своему душевному складу, отнюдь не уклонением от нормы, а лишь первым, дерзнувшим попрать некоторое благоприличие: заговорить с незнакомыми в таком месте и в такой час, когда это не совсем принято.
Пламень-Небрежнев хорошо помнил и ещё вот что. Когда, покинув зал, он слонялся по улицам города, настроение его духа некоторое время было такое, что, позови его в ту минуту на дело устранения единым мановением вот тех безобразных сцен, если бы это, конечно, представлялось возможным, он мог бы, пожалуй, оказаться вовлечённым в самые несуразные деяния.
Небрежнев подумал: «Конечно, если только во мне не одержало бы верха то, что мы называем благоразумием. То есть, боязнь попрать общепринятое благоприличие».
— О, Господи, Господи! — вдруг тяжело вздохнул он всею грудью.
Перед ним во весь свой рост снова встал вопрос, который он так старательно обходил в себе, как самый опасный камень, возле которого так легко потерпеть крушение:
«А теперь? Теперь я веду собственной персоной вот этого человека под те сцены, возмущавшие во мне когда-то всю мою душу».
— Ох-хо-хо, — протяжно вздохнул он и поглядел в небо. Там стало уже значительно тише. Дождь переставал, и мрак становился менее напряжённым. Спор, который вели между собой небо и земля, как будто уже заканчивался. И обе стороны, достаточно уже утомлённые, договаривались об условиях мира. Гром изредка гудел, точно говорил:
— Вот Бог, которого мы обязаны слушать!
— Мы слушаемся, мы слушаемся! — лепетали кусты, как обеспокоенные дети.
Небрежнев умышленно громко кашлянул и покосился на своего соседа.
«Не отзовётся ли? Не заговорит ли?» — мелькнуло в нём.
Но тот был нем, как рыба, как камень.
«Не хочет со мной разговаривать! — подумал Небрежнев. — Гордость обуяла?»
Он мне, дескать, ноги погоном связывал, а я вдруг с ним тары-бары-растабары.
Небрежнев пожал плечом и презрительно хмыкнул губами.
«Не хочешь разговаривать, так и не надо. Баба с возу, коню лег-че!» — решил было он.
Но, однако, через минуту он снова громко кашлянул, косясь на тёмную фигуру незнакомца. Тот безмолвствовал по‑прежнему, тяжко привалясь к широкому стволу дуба.
— Молодой человек! — позвал его Небрежнев осторожно. — Молодой человек! — Он вдохнул побольше воздуха и договорил протяжным и мягким голосом: — Знаете ли вы, молодой человек, что вас ждёт... каторга?
Это последнее слово с трудом вышло из его рта, сдавив его горло неловкой спазмой.
— Ах, молодой человек, молодой человек!
Он с сокрушением покачал головою.
— Каторга! А знаете ли вы, что из себя представляет эта каторга? Ведь это позор, один голый позор для всего человечества, для тех и для этих, для всех, кто только считает себя за человека. Каторга — это, это... — Он развёл руками, подыскивая самое яркое выражение, которое могло бы определить весь ужас и позор каторги. И вдруг его глаза стали круглыми от изумления. Он даже так и застыл на минуту с растопыренными руками. Со стороны того, к кому относилась эта речь, он услышал, как ему показалось, тот беззаботный носовой свист, который так присущ безмятежному сну человека.
— Неужели он спит? Да быть этого не может! — хотелось ему вскрикнуть. — Спит в преддвериях, так сказать, каторги!
Он прислушался. Тихое и ровное посапливанье сонного человека снова коснулось его слуха. И это посапливанье как будто выдавало вот именно весьма безмятежный и покойный сон. Однако, мысль, что тот человек, одна нога которого уже стояла на пороге каторжного каземата, может наслаждаться таким беззаботным сном, показалась Пламень-Небрежневу совершенно несуразной, дикой, требующей немедленного же и фактического подтверждение.
«Это надо обследовать, — подумал Небрежнев. — Эта нелепость нуждается в подтверждении».
Он осторожно придвинулся к своему соседу, зажёг спичку и тихонько поднёс к его лицу. И тотчас же он отшвырнул от себя прочь спичку сердитым движением.
Сомнений не было. Тот человек спал. Слишком ли он утомился за день, сказались ли в этом привычки бродячей и полной приключений жизни, но только он спал; и спал, видимо, очень крепко. От огня спички он даже не моргнул и ресницей. Не дрогнул ни одною мышцей.
— Вот тебе раз, — пробурчал Небрежнев. — Полюбуйтесь на него. Спит, точно в кущи райские на прогулку собирается. Ах, молодой человек, молодой человек! — сокрушённо добавил он, раздумчиво покачивая головой.
И снова непрошенная мысль заглянула в его голову. Сутулясь и пожимая плечами, он подумал:
«Хорошую, однако, иллюстрацию к бульварному роману мы из себя представляем! Хорошую иллюстрацию вот с такою подписью: “Арестованный сладко спал, в то время как арестовавший его возился без сна, как на горячих угольях”. А к этому можно, пожалуй, ещё добавить: “И от природы красивое лицо его было искажено безобразной гримасой”».
Он вдруг вскочил на ноги, будто решившись что‑то предпринять. Но тотчас же снова сел под тень дуба в прежней позе. Он хотел было подумать:
— Каро спит. Тот спит. А я один... Отчего? Почему?
Но тотчас прогнал от себя эту мысль, как беспокойную муху.
— Буду спать и я! Вот и всё! — простонал он. — Чем я хуже других?
Он как можно удобнее устроился у ствола дуба, сунул под голову охотничью сумку и решил воспользоваться рецептом своего врага: Смотреть через головы происходящего в лицо будущего. Он задумался: что-то выйдет из его Лидочки? Лет через десять. Через пятнадцать.
Весь гимназический курс в мечтах своих он провёл её довольно удачно, без сучка и задоринки. Лидочка училась хорошо и выросла красивой и здоровой девушкой. Но когда он уже выдал её замуж и поехал к ней крестить её первенца, с ним произошла в его мечтах весьма крупная неприятность. Помимо его воли в его голову залезла совсем дикая мысль: у Лидочки уже первый ребёнок, а тот всё ещё отбывает каторгу! Из его губ почти совсем вслух вырвалось:
— Шестнадцатый год каторги!
Будто какая оса укусила его в самое сердце, и на этот раз чаша терпения его переполнилась. Он как комок выкатился из‑под тени дуба, точно тот вонзил в него все свои сучья. Распростёршись там, он уткнул голову в охотничью сумку и заткнул уши, чтобы не слышать проклятого свиста тех издевательских палок. Несколько минут он и пролежал в таком положении, порою издавая стон:
— А‑а. А‑а.
И ночная сова, приютившаяся на сухой ветке долговязой берёзы, таращила на него свои жёлтые и круглые глаза, как бы удивляясь:
«О чём он? Или на его долю не хватило на завтрак мыши?»
Затем он привстал с земли, подошёл к тому, спавшему под дубом, и сел против него на корточки, как бы желая убедиться: всё так же ли ещё спит он? Убедившись в этом, он опасливо огляделся по сторонам с жестами вора. И осторожно прикоснувшись к рукам спящего, он стал тихонько развязывать зелёный шнурок. Его сердце сильно стучало, и поминутно он должен был бросать свою таинственную работу из боязни, то и дело охватывавшей его:
— А вдруг да тот проснётся и застигнет его на этом деле?
Однако, вскоре его работа была уже выполнена. Спавший не проснулся, а зелёный шнур соскользнул на землю.
Пламень-Небрежнев, застывший все ещё на корточках, думал:
«Ну, а от погончика ты и сам отвязаться сумеешь! Не маленький!» И, вздохнув, он поднялся на ноги осторожно, не производя ни единого звука. Он посмотрел на небо и звёзды, на деревья и тучи, точно ища там нужного ему ответа. Широкая, как река, полоса уже ясно светилась в небесах, освобождённых от туч. Деревья словно переговаривались о чём‑то. И тяжёлые капли срывались порою с их веток.
— Так, так, — будто говорили эти капли своим падением.
Небрежнев зевнул, потянулся и улёгся под дубом:
«А погончик и сам расстегнёшь, не крошечный», — подумал он снова устало.
И тотчас же уснул. А когда он проснулся, на лесной поляне стояло хорошее солнечное утро. Под дубом только оказались налицо он да Каро...