Сказка о скромном голубе и весёлой кукушке
Однажды вышло так, что один скромный голубь женился на кукушке.
Конечно, это может случиться только в сказке, но тем не менее это случилось. Голубь влюбился.
Голубки ему совсем не нравились. Они казались ему чересчур скромными и скучными. «Вот, то ли дело кукушка, — думал голубь. — Кукушка — дама отменнейшая. И хвостом вертеть умеет, и хохочет заразительно, и мила бесконечно. Конечно, женюсь на кукушке!»
Подумал-подумал голубь и пришёл к родителям.
— Благословите, тятенька!
Услышал старый голубь, на ком хочет жениться его сынок, и даже чуть‑чуть не подавился. А он в эту минуту как раз горох с крестьянских гумен ел. Пробовал было отговорить папаша сына своего, но тот стоит на своём и только как дятел, одно и то же долбит: «Благословите да благословите».
Плюнул с досады старый голубь и полетел на сеновал со старой голубкой ворковать.
И женился скромный голубь на весёлой кукушке. Однако новобрачная с первых же дней медового месяца стала вести себя весьма оригинально. Во‑первых, она наотрез отказалась от постройки гнезда.
Эту работу она находила очень грязной и предлагала мужу снять где‑нибудь уже меблированное помещение. Муж, наоборот, и слышать об этом не хотел; он предпочитал свой угол, свой, хотя самый скромный, шалаш.
«С милой рай и в шалаше», —говорил он, нежно целуя свою подругу. Но подруга стояла на своем; и делать нечего — голубю пришлось приступить к постройке гнезда в единственном числе.
Это было невкусно, но всё же, в конце концов, гнездо было готово. Новобрачная стала нести яйца. Это она делать умела, однако, но и тут голубя ожидали одни огорчения. Кукушка никак не могла привыкнуть к своему гнезду, и несла яйца где попало. Одно она снесла на берёзе, в гнезде одной очень почтенной вороны, а другое — в дупле старой вербы. Голубь водворил яйца своей ветреной подруги в собственном гнезде и с кротостью предложил ей заняться их высиживанием. Но кукушка на это только превесело расхохоталась.
Высиживать яйца? Фи-фи! Она к этому совсем не привыкла. Пусть этим занимается кто хочет, а она желает наслаждаться жизнью. Она ни за какие блага не будет сидеть в каком-то глупом гнезде, когда так весело порхать по полям и лесам.
— Я этого не желаю! Поймите, не желаю! — кричала она, тряся хвостом.
Грустно стало скромному голубю. Чуть не заплакал он. Но что же поделаешь с молодой озорницей, у которой при этом такой милый и беспечный смех? И пошёл голубь искать для этой цели хотя какую-нибудь подёнщицу. Однако все птицы своим делом заняты были, и голубь только даром крылья обивал. Попробовал было он толкнуться к одной вдовой сороке, — у ней мужа за кражу цыплёнка на барском курятнике вверх ногами повесили, — но и та наотрез отказалась. Она может высиживать только собственные яйца, а чужие она непременно все переколет и скушает. Что делать? Такой уж у неё дурной характер. Она и сама этому другой раз не рада бывает, её даже за это и бивали частенько, да не отвыкнешь. Это у неё наследственное, а доктора даже это и в грех не считают. Наследственность, говорят, такая цаца, которой всё позволительно. Хоть отца родного лупи.
И полетел голубь от сороки при пиковом интересе.
Только летит голубь, крылышками скромно посвистывает, а сам по дороге думает, как бы ему так приноровиться, чтобы самому деток высиживать и ненароком своими лапами яиц не подавить.
И вдруг видит голубь, сидит его милая супруга на берёзе, хвостом трясёт, головой вертит и с каким-то желтогрудым фертом целуется. Да так сочно целуется, что только ветви ходуном ходят да соседние листочки перешёптываются. И загорелось тут у голубя ретивое. Отродясь в голубином народе такого срама не видано, а здесь вдруг этакий позор! Подлетел голубь к желтоглазому ферту и ударил его клювом прямо в зашеину изо всей своей моченьки. Упал ферт бесчувственно, как в обморок. А кукушка сперва от страха взвизгнула, а потом ей всё это даже смешным показалось. И стала она смеяться, хвостом трясти.
Однако увидела разбойство это ворона с забора и во всё горло «Караул» крикнула. Подхватили голубя сизого два грача-толстоноса и на судбище к старому ворону-вещуну поволокли.
Собрались на судбище все птицы. И спросил ворон скромного голубя, в чём дело? Рассказал голубь свою историю и горько заплакал.
Я, говорит, ей даже и в помыслах никогда не изменял, а она меня на первого встречного ферта променяла! Не обидно ли мне, судья праведный?
И стал ворон каждую птицу допрашивать, что это за штука такая — брак, и когда брак хорошим назвать можно, и как в браке жить подобает.
И отвечала каждая птица по‑своему.
И сказал воробей, что брак только тогда хорошим можно признать, когда и муж, и жена на каждую кражу совместно ходят.
И сказал селезень, что брак до той поры действителен, пока утка на яйца не села.
И сказал петух, что брак только в таком случае хорош, если на каждого петуха не менее десяти кур приходится.
А кукушки — так те даже и слова такого не понимали.
— Брак? — говорят. — Не знаем, что это за птица такая брак. У нас о ней что‑то и в помине не слышно.
И спросил тогда ворон у голубей, изменяют ли они когда своим женам и можно ли по их законам брак расторгнуть?
И сказали голуби:
— Никогда у нас не бывает такого срама.
И спросил тогда ворон у голубей: можно ли по их закону кровь проливать? А стадо голубиное при слове таком от страха с крыши наземь сизым ковром упало.
— Нельзя, — говорят. — Спаси и сохрани, Создатель!
Обратился тут ворон к кукушке и сказал:
— Итак, тебя, кукушка, мы будем судить по законам кукушечьим, ибо ты кукушка. И по законам кукушечьим выходит, что ты невиновна. Лети же, кукушка, с миром и тряси хвостом своим, как и прежде, ибо на что‑либо другое ты неспособна.
И улетела кукушка с радостью.
Обратился тут ворон к голубю и сказал:
— А тебя, голубь, мы будем судить по законам голубиным, ибо ты голубь. И по законам голубиным выходит, что ты виновен, ибо ты соблюл не все, что голубиный закон велит, и за то перед судом и своей совестью отвечать должен.
Так отсиди же ты под арестом в старой скворечне, сколько мы найдем нужным!
И отсидел скромный голубь под арестом в старой скворечне ровно двенадцать суток.