А.Н. Будищев
I
Над гребнем гор горит заря,
Поёт в долинах птица…
Четвериком во двор царя
Въезжает колесница;
А в колеснице той лежит
Золотокудр и молод, —
Царь, вепрем яростным убит,
Клыком его проколот.
Весь двор взволнован и смущён,
Все в ужасе великом…
«Царь Львиный Ноготь поражён
В болоте вепрем диким.
Царь вепря вверх кидал комком
(Кто вепря кинул выше б?!)
И перед смертью кулаком
Все зубы вепрю вышиб!..»
Так, словно птички под грозой,
Все фрейлины щебечут.
Меж тем над тёмною горой
Зарницы стрелы мечут,
Луна качается щитом
В стекле речных извилин,
И на сучке в лесу глухом
Хохочет дико филин.
И вот Царица Василёк
С крыльца к царю сбегает,
Вздыхает, словно ветерок,
И плачет, и рыдает.
«О, царь! О, муж любимый мой!
О, милый Львиный Ноготь!
Не будешь ты своей рукой
Мой русый локон трогать,
В твоих объятиях сгорать —
Увы! — мне не придётся!
Не будешь ты мне грудь лобзать
И всё, чем сердце бьётся!
Теперь я горькая вдова,
Я сирая вдовица!..
Поблекни, вешняя трава,
Не пой в долинах, птица,
Затмите, тучи, свод небес,
Цветы огнём спалите,
Побейте градом степь и лес
И реки помутите!..
Клянусь землёй и гладью вод,
Клянусь луною дальней,
Никто, ликуя, не пройдёт
Моей опочивальней!»
Отныне, подданные, вам
Даю я запрещенье:
Нельзя ни жёнам, ни мужьям
Любить в моё правленье!..
И тут царица Василёк
Тихонько простонала,
Тихонько вынула платок
И в обморок упала…
К царице фрейлины бегут:
«Мы вам, царица, верим!»
И на руках её несут
В золотоглавый терем…
II
Нельзя любить, нельзя любить
И даже строить глазки!
Теперь изволь без чувства жить
И дни влачить без ласки!
Изволь разъехаться с женой,
С невестою расстаться.
Нельзя с весёлою душой
Ни петь, ни целоваться!
Герольды ездили страной:
«Любви нет в царстве боле!
Коль влюбчив ты, — глаза закрой
Иль выколи их, что ли!»
Так разглашалось там и сям
Веление царицы:
«Нельзя любить, иль будет вам
Уделом смерть в темнице!»
Нет в царстве более любви,
И царство сном объято.
В садах тенистых соловьи
В румяный час заката,
Когда вставал туман седой
И звезды трепетали, —
Попели громко час-другой,
А к ночи перестали
И разлетелись, присмирев;
Им странным показался
Прием людей; под их напев
Никто не целовался!
И разлетелись, присмирев;
Им странным показался
Прием людей; под их напев
Никто не целовался!
Понуро даже старики
Сидят в тоске угрюмой.
Нельзя тайком пожать руки,
Обняться и не думай!
Был случай: некий старый муж
И знатный на рассвете
Был уличён в любви, к тому ж
В отдельном кабинете.
Старик клялся, что не любил,
Дрожал с испуга, плакал,
Клялся, что он и стар, и хил, —
Но был посажен на кол!
Нельзя любить! Всё спит кругом,
Цветы весной не пахнут,
И все поэты под окном
От мёртвой скуки чахнут,
Не напечатаешь никак
В газете объявленье,
Что одинокий холостяк
Ждент бонну в услуженье!
Везде тоска, хандра и тишь.
Неясное томленье.
И стали девушки гашиш
Курить до одуренья.
Весной лесов опала сень.
Кузнечики не скачут…
А дамы ходят целый день.
Сморкаются да плачут!..
III
Сияет ночь, шумит волна
И камышом колышет.
А в подземелье тишина,
И страж в дверях не дышит.
И по углам, пугая сов,
Льют факелы сиянье…
Двенадцать мудрых стариков
Здесь держат совещанье.
Уныло факелы горят,
Бросая свет несмелый,
А старцы тихо говорят:
«Беда! Что хочешь делай!
Нельзя любить, молва идет,
Всё царство присмирело,
И акушерки, — вот уж год, —
Совсем сидят без дела!
Весёлый свадебный обряд
Забыт, не нужен боле!
Откуда ж мы возьмём солдат,
Из носа вынем, что ли?»
«Что делать? Кто б придумать мог, —
Вздохнул один уныло, —
Чтобы царица Василёк
Указ свой отменила?»
«Я знаю! — вымолвил другой. —
Я знаю средство это.
Недалеко, в стране чужой,
В стране любви и света,
В стране, где слаще дух берёз,
Где краше день сияет,
Царевич Май, любовник роз,
В избушке проживает.
Сладкоголос, как соловей,
Любовь он чтит богиней,
И ясен блеск его очей,
Как полог неба синий.
Вот если мы к нему придём,
Поклонимся сердечно,
В ответ он свистнет соловьём
И к нам пойдёт беспечно,
Вспорхнёт, как вешний ветерок,
Всех лаской приголубит.
Его царица Василёк
Увидит и полюбит.
Давно забытых чувств прилив
Души её коснётся,
И с ним она, указ забыв,
Публично обоймётся!
Ему не только человек,
Подвластны даже звери!
Поверьте мне, пред ним вовек
Летели с петель двери!»
И тут старейшины тайком
Постановили твёрдо
Идти к царевичу.
Потом все разошлися гордо.
И только солнце, с ложа встав,
Надело панталоны,
Они пошли в дорогу, взяв
Казённые прогоны.
IV
Ни день, ни два, ни даже пять
Старейшины шагают,
Порой присядут и опять
Идут, кряхтят, вздыхают.
И вот один из старцев зрит:
Стоит скала большая.
«Прохожий! — надписью гласит, —
Люби! Се царство Мая!
Здесь сплошь влюблённые живут,
Здесь крепче любят жёны.
По-соловьиному поют
Здесь галки и вороны!»
«Ура!» — старейшины гуртом
Внезапно закричали
И на долине под холмом
Пастушек увидали.
Пастушки все, как на подбор.
Одеты откровенно,
У всех с любовью томный взор,
Все сложены отменно!
И на носах своих очки
Игриво поправляя,
Идут к пастушкам старички,
Поют: «Се царство Мая!»
«А где ж царевич сам, мой свет?» —
Спросил один пастушку.
«Идите прямо, — был ответ, —
Увидите избушку,
Но там он, впрочем, не живёт.
Он больше бродит в поле:
Порой цветы на межах рвёт,
Поёт, свистит на воле.
Но есть примета: там, где он
Лежит и вирши пишет,
Светлей сияет небосклон,
И тише ветер дышит!»
«Спасибо! — молвил старичок
И вдруг неосторожно
Пастушку эту в щёчку — чмок! —
Здесь целоваться можно?»
«О, да!» — с улыбкой на устах
Пастушка отвечала.
Меж тем раздался вздох в кустах:
Кого-то не хватало
Из старичков. А солнце шло,
Сверкая на утёсах,
И у кустов зелёных жгло
Забытый старцем посох…
И тут старейшины вздохнуть
Решили хоть на сутки,
Они себе за долгий путь
Расстроили желудки
И даже нервы. Да притом
Здесь все помолодели,
Сияли весело лицом
И громко песни пели.
А вечерком они цветы
С пастушками сбирали.
И в этот вечер все кусты
Глагол «люблю» спрягали!
V
Меж тем успело рассветать,
Поля оделись краше,
И вновь царевича искать
Пустились старцы наши.
Идут, ликуя, старики,
Поют: «Се царство Мая!»
На головах у них венки
Лежат, благоухая.
И видят старцы: ясный день
Стоит в долине сонной,
Там ветру шевельнуться лень
Струёю благовонной.
И старец старцу говорит:
«Здесь ветер тише дышит,
Царевич, верно, здесь лежит,
Лежит и вирши пишет!»
И видят старцы: под кустом
Лежит в зелёной тоге
Прелестный юноша, лицом
Он светел, точно боги.
Его глаза, как небеса,
И гордо бровь поднята.
В кудрях волнистых волоса
Сверкают, точно злато.
И старцы к юноше идут,
Друг друга обгоняя,
Идут и весело поют:
«Люби! Се царство Мая!»
Царевич старцев видит, он
Лицо приподнял выше,
Над ним светлее небосклон,
И ветер дышит тише.
И говорит царевич Май,
Не говорит, — воркует,
И ветер царской тоги край
Восторженно целует.
И говорит царевич Май:
«Любовь — земли услада!
В могиле — мрак, в объятьях — рай!..
А, впрочем, что вам надо?»
И вот сказал один старик:
«У нас беда большая!
Ты мудр, царевич, и велик…
Люби! Се царство Мая!»
«У нас нельзя любить, мой свет! —
Другой сказал несмело. —
На то царицын есть запрет…
Беда, что хочешь делай!..»
А третий в небо посмотрел:
«У нас страна большая,
А акушерки все без дел…
Люби! Се царство Мая!»
Царевич Май вскочил: «Как так!
Того не потерплю я!
Я подниму священный стяг
Во имя поцелуя!
Идите с миром! Я пока
Привык ещё к победам.
В поход к пределам Василька
Иду за вами следом!..»
